?

Log in


Родился в Москве 16 марта 1967 года. В 1983 году не прошёл по возрасту в мастерскую Марлена Хуциева (ВГИК) и поступил на заочное отделение в сценарную мастерскую С. Лунгина и Л. Голубкиной. После службы в армии поступил в мастерскую Марлена Хуциева и закончил её в 1993 году.

25 сентября 2010 года отказался от специприза Академии российского телевидения «ТЭФИ»[1][2], указав в открытом письме, зачитанном со сцены Михайловского театра, где проходила церемония «ТЭФИ»[3]:

Среди членов Академии, ее жюри, учредителей и так далее — люди, из-за которых наш фильм одиннадцать лет не мог попасть к зрителям.
Люди, которые презирают публику и которые сделали телевидение главным фактором нравственной и общественной катастрофы, произошедшей за десять последних лет. Кто-то сеет и печет для нас хлеб, кто-то проводит жизнь в шахте, в море, или на военной службе, или в торговом ларьке. На людях образованных, думающих, лежит ответственность перед теми, кто не столь образован и не посвятил себя духовной деятельности. Получив в руки величайшую власть, какой, увы, обладает у нас телевидение, его руководители, редакторы, продюсеры, журналисты не смеют делать зрителей хуже. Они не имеют права развращать, превращать нас в сброд, в злую, алчную, пошлую толпу. У них нет права давать награды «Подстрочнику». Успех Лилианны Зиновьевны Лунгиной им не принадлежит.

[1]

Организаторы «ТЭФИ» решили передать награду телеканалу «Культура», который транслировал фильм[1].



Без комментариев.
 



Имя Симона Соловейчика хорошо знакомо тем, кому за сорок. В 80-е годы многие зачитывались его книгами и статьями, многие благодаря ему пришли в профессию. В постсоветское время педагога, публициста и философа незаслуженно забыли. Мы решили вспомнить об этом человеке, чьи мысли о воспитании удивительно перекликаются с христианским мировосприятием.

 

 

Рамка портрета

 

Для того чтобы адекватно оценить такого писателя, как Симон Львович Соловейчик, нужно представлять себе социальные процессы, происходившие в середине ХХ века в СССР. Коммунистическое общество — возможно, единственное или первое в своем роде, насквозь пронизанное воспитательными идеями, направленными к общей цели — формированию нового, коммунистического человека. Впрочем, к концу сталинской эпохи эта социальная «технология воспитания» начала превращаться в систему жестких предписаний, не имеющую никакого отношения к реальной жизни. После XX съезда у многих появилось желание исправить этот диссонанс, возник образ «коммунизма с человеческим лицом». Сейчас, когда мы оглядываемся на тот период, то чаще всего видим именно это лицо, а идеологию воспринимаем как не слишком изящную рамку, обозначающую портрет. «Оттепель» 60-х  можно рассматривать как одно из проявлений «холодной» гражданской войны и, в более широком смысле, как часть общецивилизационной эпохи последних романтиков. «Бархатное» столкновение техногенного сознания человека эпохи НТР и традиционного, нетехнологичного, «устаревшего» мироощущения до сих пор остается одним из основных нервов развития культуры.

Все это касается и воспитания. Общинная педагогика двора, где все друг друга знают (и воспитывают), сменилась педагогикой отдельных квартир, где ребенок предоставлен сам себе и телевизору. Психологи заметили связь между нарушениями психики и тотальным отчуждением поколений и людей друг от друга. Постоянно меняющийся мир не справляется со своими детьми. Воспитания традиционного, «как у отцов и дедов», больше не существует. Что же есть вместо него?

Как изменение системы воспитания отражается на человеке? Что ему делать в меняющемся мире? Как понять себя и окружающих? На эти вопросы пытались ответить многие авторы ХХ века, и в их числе оригинальный педагог-мыслитель Симон Соловейчик.

 

Библиографическая редкость

 

Стиль Соловейчика был для тогдашней официальной педагогики настолько необычен, что его попросту не замечали, и он существовал как бы параллельно «основному потоку». Симон Львович, еще будучи студентом, начал работать пионервожатым, несколько лет преподавал в школе, потом пришел в журналистику, занимаясь в основном педагогической тематикой, вел молодежные рубрики в детских и юношеских газетах и журналах, был одним из основателей знаменитой Фрунзенской коммуны.

Имея педагогический опыт и уже работая журналистом,  он искал и находил самых талантливых — и до сих пор самых интересных — педагогов-новаторов, таких как Сухомлинский, Амонашвили, Шаталов и многие другие. В 1992 году он основал известную каждому российскому учителю газету «Первое сентября» (его старший сын Артем сейчас возглавляет одноименный Издательский дом). Органичная Соловейчику «педагогика сотрудничества» была противоположна авторитарной советской педагогике «по циркуляру начальства»; даже и сейчас некоторые его утверждения выглядят неожиданно («Детей нельзя упрекать», «В школе нельзя публично обсуждать детские поступки и слабое учение», «Своих детей надо оставить в покое»...), а в советские времена его книги годами лежали в редакциях. Впрочем, и сейчас они — библиографическая редкость, хотя могли бы стать учебниками во всех педагогических ВУЗах.

Книги Соловейчика действительно написаны как учебники. Правда, это необычные учебники: в них есть не только конкретные рекомендации, но и весь ход размышлений автора, иллюстрации из самых разных источников, а иногда вопросы — к нам, читателям. «Подумаем!» — любимый призыв Соловейчика. Иногда он пишет: «Не знаю...»  Но уж если правило найдено, сформулировано — то этим правилом можно пользоваться и в педагогике, и в других сферах жизни.

Современная популярная психология только сейчас начинает внятно излагать то, что было открыто Соловейчиком сорок лет назад. Для учителей (а также учеников и их родителей) весьма ценной книгой могло бы стать «Учение с увлечением». Это тщательно выстроенная целостная система знаний от азов педагогики, проиллюстрированных письмами школьников, до сложнейших феноменов психики, участвующих в процессах человеческого мышления вообще и школьного обучения в частности, изложенная живо и интересно, почти как роман. Там так и написано — это книга о любви между учеником и науками.

Так же обстоятельно и ярко написана и главная книга Соловейчика — «Педагогика для всех», адресованная будущим родителям. Интересно, что рабочее ее название было «Педагогика  от Матвея» (Матвей — младший сын Симона Львовича, и о каждом из своих троих детей он в ней написал). В этой книге он вновь приглашает читателя «в соавторы» — к сотрудничеству, к диалогу, к размышлению... Заостряя вопрос, выбивая из колеи привычных понятий, он вынуждает читателя «работать», принимать собственное решение. Честно докапываясь до самого дна проблемы, автор подчас видит, что проблема бездонна — и это тоже становится темой для размышления. Можно не соглашаться с автором, можно иметь свое мнение, но уровень диалога, безусловно, окажется высок. В качестве отзыва на статью о «Педагогике для всех» одна мама написала: «Когда я читаю эту книгу, мне кажется, что я разговариваю с Богом о своем ребенке».

 

Главное действующее лицо педагогики

 

  Учение и воспитание Симон Соловейчик — опять же, опережая свое время — не сопрягает так жестко, как это было принято на протяжении ХХ века, а рассматривает с разных позиций. Во всяком случае, он склоняется к мысли, что не образование автоматически влечет за собой нравственный рост, а, наоборот, нравственность определяет потребность человека в образовании. Внимание к ближнему и внимание к наукам, как правило, сопутствуют и усиливают друг друга.  Но если в обучении можно дать более или менее четкую схему успеха (и то — для конкретного человека), то измерить человеческие чувства нельзя. Сознание современного цивилизованного человека толкает его к мысли, что есть технологии, позволяющие «быстро и комфортно» избавляться от любых проблем — в том числе педагогических. Масса книг рецептурного типа для родителей удовлетворяет этот спрос, однако Соловейчик даже в книгах о воспитании редко дает советы по воспитанию: он считает, что ответов на этом уровне («Что делать, если ребенок…?») не существует. Они лежат в другой сфере — этической.

  Этика как фундамент педагогики и живой русский язык как полноправный участник философского разговора (наряду с автором и читателем) — это открытия, которые невозможно переоценить. Великий философ ХХ века Мартин Хайдеггер называл язык домом бытия, а мыслителей и поэтов — хранителями этого дома. То, что Соловейчик в атеистическую эпоху «призвал на помощь» высокие слова «несерьезных, неделовых людей: совесть, правда, честь, свобода, сердце, радость, счастье, красота, добро, вера, надежда, любовь, справедливость, нравственность, долг, дух, душа и духовность» — не просто «особая смелость», как говорят все исследователи, но и в некотором смысле воскрешение русскоязычного богословия.

Обращаясь к этике — науке, выросшей из богословия, — и с особым вниманием открывая для себя родной язык, внимая его смыслам, Соловейчик возродил сам способ мышления, заставляющий искать религиозные ответы на жизненные вопросы. Он соединил актуальную советскую педагогику с богословской лексикой. Случайно ли, что именно педагогика 70-80-х годов дала столь мощный религиозный ренессанс? «Любовь и совесть правят миром», — писал Соловейчик, но ведь эта идея не столько педагогическая, сколько вероучительная, в ней нет ни тени идеологии. Неудивительно, что такие книги так трудно издавались в СССР (и, кстати, не издаются сейчас). В своих работах Соловейчик чаще всего обращался к Пушкину — человеку, в свое время воскресившему русскую культуру через язык; одна из последних книг Соловейчика называется «Пушкинские проповеди».

  В эпоху так называемой НТР – научно-технической революции, автоматизации жизни и массовой культуры Соловейчик снова пробуждает добрые чувства и прославляет свободу. Привычные вопросы он задает заново, заставляя читателя думать, сомневаться, вспоминать, недоумевать, жалеть о содеянном, сорадоваться истине... Удивительным образом его идеи часто совпадают со святоотеческими. Например, Соловейчик прямо называет главное действующее лицо педагогики — дух. Как тут не вспомнить знаменитый совет преподобного Серафима: «Стяжи дух мирен», «Спасись сам — и вокруг тебя спасутся тысячи»?

Конечно, Соловейчик говорил не о Боге, а о «стремлении к бесконечному», о влечении к добру, вообще о «кухне желаний». Однако даже само по себе представление о том, что желания лучше не подавлять, а преображать и возвышать, имеет в основе православную аскетику. О желаниях писал и Сухомлинский: «Желание быть хорошим — моя педагогическая вера. Я твердо верю в то, что воспитание лишь тогда становится ваянием человека, когда оно основано на культе человеческого достоинства. На том, чтобы человеку неприятно, мерзко было даже думать о себе как о плохом, чтобы ему хотелось быть хорошим, чтобы это было сокровенное, неискоренимое желание...»

А вот слова святителя Феофана Затворника: «Все греховное есть пришлое к нам, потому его всегда должно отделять от себя, иначе мы будем иметь изменника в себе самих (...) Возроди в сердце неприязнь к нему. Всякое греховное движение держится в душе через ощущение некоей приятности от него; потому, когда возбуждена неприязнь к нему, оно, лишаясь всякой опоры, само собой исчезает».

  Вот так — само собой исчезает! Актуальное для западной педагогики со времен Средневековья подавление греховных желаний ребенка, в том числе и с помощью учения, и вообще дисциплинарная школа, зародившаяся в иезуитских приютах, — не есть ли это борьба с «изменником в себе самих»? Не есть ли это борьба с ветряными мельницами, от этой борьбы подчас и возникающими?  В книге «Учение с увлечением» Соловейчик пишет об отрицательных целях: «Вынуждая себя помнить о своих ошибках, их держать в уме, ученик все время будет спотыкаться о них точно так же, как неопытный велосипедист наезжает на дерево, стараясь объехать его. (...) Не лучше ли думать о том, какие у нас есть достоинства,  и их развивать и усиливать? Тогда недостатки сами собой потускнеют, и не надо будет их исправлять». Возможно, это и есть кардинальное отличие двух педагогических «вер». Неизбежный для педагога вопрос о дисциплине не является простым, потому что, по  словам Соловейчика, «правила существуют тогда, когда есть какие-то общие ценности; все правила — это правила обращения с ценностями».

 

Другой полюс человека

 

Так же, как повседневность является основой любой философии, привычные нормы  общения с детьми являются основой педагогики. Соловейчик призывает даже думать о ребенке только хорошее: «ничего дурного о ребенке, ни в глаза ему, ни за глаза», чтобы представление о себе у него было хорошим. Многие взрослые в должной мере не задумываются о том,  что они являются художниками, создающими образ ребенка — в первую очередь, в сознании самого ребенка. «С самых первых дней, когда нам кажется, что ребенок нас еще не понимает, мы жалуемся на ребенка соседям и гостям, рассказываем, как мы намучились с ним, вздыхаем: “Горе ты мое...”, старательно и тщательно превращаем душу ребенка в ничто, а потом пытаемся воспитывать его, искореняя пороки. А ведь Ничто — это другой полюс Человека».

Эту идею Соловейчик иллюстрирует фрагментом из дневника Печорина, поговорками и случаями из жизни. Это небольшой пример, показывающий, как на стыке литературы, социологии, педагогики, философии и личного опыта автора рождается объемное видение многих современных проблем. И именно такой метод изложения помогает каждому найти свой собственный способ их решения, свою долговременную позицию по каждому поводу. Подобным образом написана «Цитадель» Экзюпери —  редко читаемая, но чрезвычайно значительная книга. В то же время для такого чтения не нужно специальное образование; результатом же его может стать «хорошо поставленное» мышление. Именно такие книги становятся настольными, их перечитывают всю жизнь.

   Для тех, кто полагает христианство просто сводом правил и запретов, а также препятствием для какой бы то ни было деятельной жизни, книги Соловейчика могут оказаться введением в область культуры, близкую к христианству и отражающую истинное положение вещей.



Р.s.  Юлия Борисовна Гиппенрейтер, а также еще раньше авторы хорошей книги "Как говорить чтобы дети слушали и как слушать чтобы дети говорили" (забыла их имена), весьма близки к тому, что пишет Соловейчик, но ГОРАЗДО более конкретны. То есть они как раз технологичны как бы, хотя под их технологиями лежит основа, лучше всего понимаемая именно из книг Соловейчика.Мне так кажется.
Отсюда: http://www.fictionbook.ru/author/osetinskaya_polina/proshayi_grust/read_online.html?page=4
Интеллектуалы, если вы тут, пропустите следующий абзац. Встретимся в буфете. Что отличает ремесло от искусства, в чем пресловутая химия, определяющая разность их восприятия? Спору нет, не владея ремеслом, двинуться выше невозможно. Все художники Ренессанса были в первую очередь выдающимися ремесленниками. Но ремесло не должно быть самоцелью, оно – инструмент выражения чего-то большего. У Микеланджело выражает, у Себастьяна дель Пьомбо выражает, а у Боттичелли не выражает, хоть ты тресни. Я бы вешала у картин Боттичелли табличку: «Внимание, гламур эпохи Возрождения», журнал «Vogue» пятнадцатого века.

Рассматривать голую схему или красоту формы, сознательно лишенную содержания, – актуальные сейчас направления в смежных областях искусства. Но в музыке я не считаю это интересным. Она не для того придумывалась. Вот архитектура, театр или кино и так себя уже дискредитировали. Можно возразить, что, мол, отсутствие содержания есть его присутствие, а форма так же ценна, как и ее наполнение, – но я не сильна в демагогии и сразу сдаюсь. Прикрываясь щитом Прокофьева: «Форма должна быть такой, чтобы содержание с размаху лезло в голову слушателю». То есть – что содержание, как минимум, должно быть.

Кроме интеллекта (это кому повезло), беспрестанной работы ума, музыкант оперирует на сердце – сердцем, культивируя в себе остроту восприятия. Прожить каждую ноту и интонацию, пропустить ее через себя, по венам, артериям, сухожилиям, где-то надрезая, делая кровопускание, вырывая кусок своего мяса. Прожив, преобразовать, кристаллизовать в форму, позволяющую слушателю принять эстафету духовной работы. Потому что слушать музыку, помимо удовольствия – еще и работа, для многих непривычных трудиться душой – тяжелая и кропотливая.
http://pravkniga.ru/reviews.html?id=1240
.Read more...Collapse ) «Робинзона Крузо», кроме прочих характеристик (авантюрный, мемуары, приключенческо-просветительский, отчет о путешествии и т д) относят еще и к жанру духовной автобиографии. Именно с этой точки зрения он особенно дорог и нужен читателю-христианину, тем более, что детских книг такого рода не так уж много. Учитывая, что в соответствии с требованиями советской власти Чуковский тщательно вычистил книгу от любого слова, хоть как-то напоминающего о религии, конечно же можно считать его пересказ неудачным. Но он неудачен не только поэтому.Read more...Collapse )


Собственно, вся эта история интересна тем, что показывает, до какой степени некая идеология может проникать (с помощью конкретных людей, безусловно) в ткань культуры. Знаем ли мы, "из какого сора" выросли? Даже у Пастернака в "Докторе Живаго" есть весьма своеобразные пассажи. Поэтому я бы, например, советовала не книжку читать, а смотреть сериал Прошкина по сценарию Арабова. Арабов - умница, он всю ерунду типа Евграфа Живаго выбросил, и добавил много важного и актуального. Многие моменты фильма напоминают мне не столько Пастернака, сколько воспоминания Марии Бочкаревой, создавшей во время Первой мировой Женский батальон смерти. Да, русская Жанна Д"Арк, простая крестьянка, расстреляна в 1921 г. Впервые ее воспоминания изданы в России после 1990 года.



По поводу служения Гаврилы... .Read more...Collapse )
О "РОЖДЕСТВЕНСКОЙ ИСТОРИИ" ЗЕМЕКИСА

Слава фильма «Форрест Гамп», получавшего 6 Оскаров из 13 номинаций и кассовые сборы по всему миру, увековечила имя Роберта Земекиса (хотя он снял еще много других прекрасных фильмов – «Назад в будущее», «Изгой», «Кто подставил кролика Рождера?»). Но самым удивительным было то, что этот фильм был не только талантливым, но и абсолютно христианским; не только популярным, но и высоконравственным; не только семейным, но и философским. Зрители, вспоминающие о работах Земекиса, мысленно улыбаются и чувствуют радость в сердце.

Больше этого о режиссере и сказать нельзя. Однако скажем еще немного о новом мультфильме по известной «Рождественской песни в прозе» Ч.Диккенса, написанной в 1843 году.

Подзаголовок «Песни» гласит, что это «Святочный рассказ с привидениями». Именно Диккенсу мы обязаны появлением данного жанра литературы, который, конечно же, получил распространение и в кинематографе, и если есть в данный момент идеальная форма для этого классического рассказа, то она, на мой взгляд, найдена Земекисом. Это довольно редкий случай для кассового кино, когда спецэффекты служат идеям режиссера, а не наоборот.

Одно замечание повторяется во многих восторженных отзывах – что фильм совсем не детский, поскольку местами страшноватый. Я бы лет до 12 его смотреть не советовала, зато лет с 14 показывала бы в обязательном порядке. Именно современным подросткам этот фильм как нельзя более кстати.

Земекис знаменит не только потрясающими спецэффектами, не только идеальным звуковым сопровождением, но и мастерством культурных отсылок. Для российского зрителя в «Рождественской истории» тоже есть нечто знакомое. Например, фигура Эбинизера Скруджа, финансиста, трудоголика, скряги и скупца, удивительно напоминает карикатурного Дядю Сэма с советских плакатов 60-70 годов. Нельзя не вспомнить также мультяшного утку-миллионера Скруджа Мак-Дака из «Утиных историй», показанных в СССР в начале перестройки как олицетворение «забавной жадности».

С тех пор сменилось поколение, вслед за нелепыми новыми русскими в малиновых пиджаках пришли вполне адекватные менеджеры и финансисты, появился журнал «Эгоист», нищих становится все больше, и уже почти все отмечают Рождество, тем более что это выходной. Самое время подумать, почему в новогодние праздники нам всем так хорошо. К сожалению, быстро переняв европейские традиции деловых людей, мы очень медленно перенимаем столь же общепринятую необходимость благотворительности. Так же, как дядюшка Скрудж, мы возлагаем эту обязанность на государство, которое содержит «тюрьмы и работные дома». Неужели мы ничем не отличаемся от Англии начала ХIХ века?

«Это радостные дни – дни милосердия, доброты, всепрощения, – пишет Диккенс. – Это единственные дни во всем календаре, когда люди, словно по молчаливому согласию, свободно раскрывают друг другу сердца и видят в своих ближних, – даже в неимущих и обездоленных, – таких же людей, как они сами, бредущих одной с ними дорогой к могиле, а не каких-то существ иной породы, которым подобает идти другим путем». Диккенс, возможно, первым обратил всеобщее внимание на социальный расизм, который пронизывает западное, «развитое» общество – конечно, благодаря тому, что сам он не раз перемещался вверх и вниз по социальной лестнице. Поэтому он бы никогда не сказал, как его герой Скрудж: «Если бедняки предпочитают умирать, тем лучше. Это сократит излишек населения».

Внутреннюю неполноценность и несчастье людей, придерживающихся подобных взглядов, показывает «Рождественская история». Основа ее – жадность, амбиции и страх – в общем, болезненное самолюбие. А ведь идея сокращения населения ввиду антинаучных гипотез о грядущей нехватке ресурсов ныне занимает самые высокопоставленные умы!

Не только денежная вертикаль занимает Земекиса – он еще больше интересуется перемещением во времени. Время как место открытий, время как истинное богатство или личностное банкротство. Ради чего стоит его тратить? Не зря ли ты живешь? В этом смысле новый мультфильм о Рождестве имеет огромный философский и миссионерский потенциал. После просмотра можно поговорить и о страстях, порабощающих человека, и о ценностях истинных и ложных, и о загробной участи, и о «Мытарствах блаженной Феодоры», и о покаянии, и о современных кумирах, и о радости христианства, и даже о депрессии, столь распространенной в современном обществе.

Визуализация хода и смысла времени – это лучшие достижения Земекиса.

Медленное время детства и страшная погоня черных коней Смерти, статичность могилы и моментальное тление Духа Нынешнего Рождества, и медленный, но неумолимый механизм часов нашей жизни, – все это напоминает нам о пустоте, требующей качественного и немедленного наполнения. Поэтому в целом фильм вселяет надежду – время христиан благосклонно к человеку, у него всегда есть шанс все исправить.
(на очень хорошем русском, что важно).
Вот что пишет переводчик (http://alexey-lyzlov.livejournal.com/):
Беседы С. Кьеркегора на Священное Писание написаны языком простым и глубоким. Их может читать и человек, не имеющий специальной философской подготовки; их может читать и философ, находя в этих работах осмысление глубочайших экзистенциальных вопросов человеческой жизни. Так, первую их приведенных в книге работ - работу "Полевая лилия и птица небесная" - знал и любил один из крупнейших философов XX в. - М. Хайдеггер (по свидетельству Г.-Г. Гадамера, он знакомил с этой работой своих учеников); и всякий, кто знает историю философии, конечно, заметит, что в "Полевой лилии" С. Кьеркегор использует слова и проводит ряд мыслей, которые современный читатель обычно знает уже как хайдеггеровские.
Кстати, в этой работе Кьеркегор говорит о "присутствии", пребывании в настоящем, "вот-бытии" (Tilværelse, что соответствует немецкому Dasein), так, что уже интуитивно становится понятно, сколь по-видимому значимой могла быть эта работа для Хайдеггера (как мне сообщила Наталья Бросова, Хайдеггер наиболее важными кьеркегоровскими работами считал именно его "беседы").

Но и независимо от любых научных интересов, эти беседы способны щедро одарить любого читателя. И речь в ней идёт о молчании, послушании и радости.

"Беседы" Кьеркегор публиковал под своей собственной фамилией, в отличие от философских работ, публиковавшихся им под псевдонимом.



Мы предлагаем вашему вниманию небольшие отрывки из недавно вышедшей в Свято-Владимирском издательстве книги «Беседы».


"...Ищите же прежде Царства Божия и правды Его..."

Но что это значит, что я должен делать или к чему и как стремиться, чтобы можно было сказать, что я ищу, что я стремлюсь найти Царство Божие? Должен ли я стараться получить место, отвечающее моим способностям и силам, чтобы работать на этом месте? Нет, ты должен прежде искать Царства Божия. Должен ли я отдать всё своё имущество бедным? Нет, прежде ты должен искать Царства Божия. Должен ли я идти возвестить это учение миру? Нет, ты должен прежде искать Царства Божия. Но в таком случае то, что я должен делать, в известном смысле является ничем? Да, так и есть, в известном смысле это ничто; ты должен в самом глубоком смысле сделать себя самого ничем, стать ничем перед Богом, научиться молчать; в этом молчании и состоит начало, о котором сказано: прежде — прежде ищите Царства Божия.

Способность говорить — это преимущество человека перед животным, но по отношению к Богу для человека, который может говорить, желание говорить легко становится погибельным.

…А случалось с ним нечто удивительное; по мере того, как он всё откровеннее и откровеннее молился, ему всё меньше и меньше приходилось говорить, пока, наконец, он не умолкал совершенно. Он умолкал, и, — что гораздо больше, чем просто молчание, — вместо того, чтобы говорить, он начинал слушать. Он думал, что молиться — значит говорить, он узнавал, что молиться — значит не просто молчать, но — слушать. Так и есть: молиться — не значит слушать самого себя, говорящего, но значит прийти в молчание и, умолкнув, ждать до тех пор, пока не услышишь Бога.

Тем самым, Евангельское слово ищите прежде Царства Божия, воспитывая человека, словно затворяет ему уста, отвечая на всякий его вопрос о том, то ли это самое, что он должен делать: нет, ты должен прежде искать Царства Божия. И потому можно перефразировать это так: ты должен начать с молитвы, не потому, — как мы уже знаем, — будто молитва всегда уже с самого начала является молчанием, но потому что молитва, становясь настоящей молитвой, становится молчанием. Ищите прежде Царства Божия значит: молитесь!



…Так же и лилия: она молчит и ждет. Она не спрашивает с нетерпением: «Когда наступит весна?», — потому что знает, что весна наступит в благоприятное время, и знает, что было бы менее всего полезно, если бы ей было позволено самой определять срок наступления времён года; она не говорит: «когда же, наконец, будет дождь?» или «когда же, наконец, будет солнце?», или «слишком уж ныне дождливо», или «ныне уж больно жарко»; она не спрашивает о том, каким будет лето в этом году, сколь долгим или сколь коротким: нет, она молчит и ждёт — так она проста, но она никогда не обманывается, обмануться ведь может лишь умная сообразительность, но не простота.

…И несчастьем в жизни, пожалуй, подавляющего большинства людей является то, что они никогда не замечают мгновения, так что вечное и временное в их жизни всегда оказываются разделены, — и почему? — потому что они не умеют молчать.

Птица не избавлена от страдания; но молчанием птица избавляет себя от того, что делает страдание тяжелее: от непонимающих соболезнований; от того, что делает страдание продолжительнее: от многих разговоров о нём; от того, что делает страдание уже не страданием, а грехом нетерпения или печали. Не думайте, что когда птица страдает, в её молчании есть хоть капля неискренности, не думайте, будто молча перед другими, в душе она не молчит, но ропщет на свою судьбу, обвиняет Бога или людей и позволяет «сердцу грешить в печали». Нет, птица молчит и терпит. Увы, человек так не поступает. Но отчего же человеческое страдание по сравнению со страданием птицы кажется таким ужасным? Не оттого ли, что человек умеет говорить? Нет; ведь умение говорить это всё же преимущество, — но оттого, что человек не умеет молчать. И когда нетерпеливый, а ещё более пылко — отчаивающийся человек говорит или пишет, — уже тем самым злоупотребляя речью или голосом: «О, если бы у меня был голос громкий, как голос бури, чтобы мне выразить всю силу моего страдания!», — он заблуждается, полагая, будто это дало бы ему облегчение. Ведь будь это так, его страдание лишь возросло бы в той мере, в какой бы стал громче его голос. Но если бы ты умел молчать, — молчать, как молчит птица, — твоё страдание стало бы меньше.

…И то, что казалось тебе смешным, на деле оказывается столь мучительно, как ничто другое: ты должен признать лилию и птицу своими учителями и не придавать себе больше важности, чем придают себе лилия и птица в своих малых заботах.

Ведь если ты пребываешь в Боге, то живёшь ли ты или умираешь, происходит ли, пока ты живёшь, нечто по-твоему или же нет; умрёшь ли ты сегодня или только в семьдесят лет, и постигнет ли тебя смерть в пучине моря, в самых глубоких водах, или же ты погибнешь на воздухе: ты пришёл сюда не без Бога, ты пребываешь — пребываешь самим собой присутствующим в Боге, и потому в день твоей смерти уже сегодня — в раю.

Так обстоит дело, когда Евангельское слово о том, что лилия и птица должны стать нашими учителями, оказывается услышано всерьёз.

Полностью можно почитать здесь:
http://trinity-church.ru/life/biblioteka/sk.html
Нам кажется, что именно Валентин Семенович Непомнящий, ведущий российский пушкинист, автор множества книг, статей и телепередач о Пушкине, дал то направление культурологии, которого были бы счастливы придерживаться и мы. Поэтому в качестве программной статьи нашего сообщества мы расскажем о книге Непомнящего "Пушкин и потомки православных". Нам хотелось бы привлечь всех современных авторов, желающих
писать о культуре и о том, что больше культуры.

Вот вкратце обзор этой замечательной книги:

1

Пушкин был отцом и основателем русской классичесой, "святой", по выражению Т.Манна, литературы по всем основным направлениям. В.С Непомнящий в своей книге доказывает, что, будучи "по букве" писателем чисто светским, Пушкин в тоже время " по духу" унаследовал христианскую систему ценностей допетровской русской культуры, ее религиозную точку зрения на мир, жизнь и человека. Сам способ художественного мышления, "голос и походка пушкинского гения" помогли русской культуре "залечить рану, нанесенную петровским переворотом" (то есть повальным увлечением элиты тогдашними общеевропейскими ценностями, символ которого – Онегин), "восстановить национальную преемственность и духовную родословную культуры, а значит – и самой России. Творчество Пушкина связало "концы русской культурной истории, разрубленной Петром, и воссоединило ее в единое целое. В то же время, что для нас крайне актуально, все лучшее, что пришло из культуры Европы, получило у нас, благодаря Пушкину, свое место, свои русла, функции и пределы, стало работать на Россию, участвовать в строительстве новой великой культуры, которая, войдя в семью европейских народов на правах не только равной, но и "власть имеющей", явила в светских формах убереженные от катастрофы христианские идеалы". На испепеляющий для тогдашнего художника вопрос: Можно ли совместить реализм и идеализм, которые убегали друг от друга на каретах; можно ли глядя на жизнь, верить в правду и добро? Пушкин ответил: "Да можно!"
Пушкин пером идеалиста создавал самые что ни на есть реалистичные картины.
Что касается Европы, ее (и не только ее) "прометеевской культуры", то Непомнящий убедительно показывает ее духовное искание на примере "маленьких трагедий" Пушкина. "Напряжение этого поля – между сердцем и совестью человека, с одной стороны, и безблагодатным, корыстным стремлением выпытать у "мироустройства" его "загадку": есть ли некий "секрет", позволяющий преступать грань между добром и злом, между гением и злодейством? Нет ли "закона", который санкционирует попрание образа Божия в человеке?"
В этом вся судьба новоевропейской культуры, которую Пушкин вложил в образ Сальери, "попытавшегося поставить на место Бога себя, свой разум и интерес, а в результате цепенеющего перед простым для веры, но неразрешимым для рассудка вопросом: так есть ли правда или ее нет?" Поэтому для западной культуры "наличие Высшей правды не столько факт, сколько проблема".
Как мы видим, в новейшей истории эта проблема находится в стадии "благополучного" разрешения.

2

Каковы основные открытия В.С.Непомнящего, который раскрывает насущность Пушкина для нас, живущих 200 лет спустя и, как порой кажется, совсем в другой стране?

«Внимая в шуме и в тиши роптанье вечное души» - так жил Онегин. Незавидная доля, если вдуматься. Злодеи Пушкина страдают оттого, что правда есть. И в этом состоит их - «злодейская» - правда. Пушкин правдив ко всем.
Художественная истина заключается не в том, что мир хорош или мир плох, а в том, что все в мире взаимосвязано. Все – не случайно. Поэтому Татьяне пришлось перечитать книги Онегина прямо у него в кабинете. Откуда он? Кто он? Что нам бросается в глаза? – У Онегина на столе – статуэтка Наполеона, кумира разных несытых, невеселых душ того времени. Кличка Наполеона «Узурпатор» переводится с латыни не только как «человек, незаконно присвоивший власть», но и как «потребитель» (usurpo – пользуюсь, использую, употребляю). Все существует как бы только для моей пользы и удовольствия, мир как аппетитное блюдо (первая глава «Онегина» выглядит как хороший рекламный ролик) – этот «наполеоновский» стиль мышления, «без предрассудков», усвоенный Онегиным с детства, приводит его, как сейчас говорят, к депрессии. Непомнящий показывает, что Онегин «живет не свою жизнь», и если грех – это «промах», то здесь вся жизнь – сплошной «промах», тем более что цель отсутствует.
Поэтому ключевое слово романа – пародия. «Модные, чужие причуды»… Разве нам это не знакомо? В Онегинском кабинете Татьяне открылся «мир иной», мир перевернутых ценностей.
Непомнящий считает, что роману свойственны и черты эпоса. Об эпических мотивах позволяют говорить явные параллели поездки Татьяны в Москву с «Орлеанской Девой» Шиллера, изданной в 1824 году. Тема Наполеона, Жанны д`Арк и Москвы, горящей, но не поступающейся своей честью, незаметно вплетаются в сюжет и создают особый его разворот – мотив жертвенного спасения России от иноземного нашествия, как физического, так и идеологического. Все это делает содержание романа сверхвременным и сверхлитературным.
В нем сталкиваются два образа жизни, две философии, «две России – Россия Татьяны и Россия Онегина». Непомнящий утверждает, что пушкинский роман сегодня обращен к нам, и он как бы не закончен.
Надо сказать, что неожиданно, ВНЕЗАПНО заканчиваются многие произведения Пушкина. Они прерываются как бы в преддверии прозрения, и нам не дано узнать, произойдет ли оно. Онегин стоит как будто громом поражен, «народ безмолвствует», Сальери озадачен внезапной догадкой, старуха обнаружила разбитое корыто... И все же - почему мы чувствуем такую радость и отсутствие всякой депрессии?
Возможно, от подтверждения того, что правда есть, хотя она – в отличие от лжи – не демонстративна, не бросается в глаза.
Возможно, оттого, что автор дает нам некий аванс.
В первой редакции «Бориса Годунова» финал был иной, нежели нынешний. Народ, став свидетелем убийства беззащитных, послушно прославляет убийц: «Да здравствует царь Дмитрий Иванович!» Пушкин исправил этот «промах» и наделил народ возможностью покаяния и противостояния злу – пока безмолвного. Слово еще не найдено. Только в наше время, спустя 200 лет, мы можем оценить всю глубину пророчества поэта.
Радость Пушкина в том, что он не подписывает никому приговор, в первую очередь оттого, что, как и Татьяна - Онегина, так и автор – каждого своего героя любят неискаженным, таким, каким он мог бы быть, то есть истинной христианской любовью.

эти милые черты